@besovnest

Макар Донской

Неопытный отец Григорий. 24/07/2022 05:41

Неопытный отец Григорий.

Макар Донской.

© Соболев М. В., текст и иллюстрации, 2022

Велигер: мистические рассказы о XIX веке / Макар Донской. – М. : Издательство РСП, 2022. – 284 с.

ISBN 978-5-4477-3593-7

Осенью 1871 года священник Григорий Назинцев прибыл в Казань на вокзал, чтобы затем в епархиальном управлении получить себе назначение на приход. Он только что окончил семинарию. К окончанию курса семинарии епископ предложил Назинцеву монашеский постриг, однако Назинцев хотел жениться, но так и не сумел найти себе пару. Молча смотрел на него немногословный архиерей, изображая пальцами ножницы. Назинцев вздохнул и согласился на постриг.

Отец Григорий молод. Еще не успел опомниться он от своего счастья стать священником. Отцу Григорию хочется проповедовать. «Вы знаете притчу о милосердном самарянине?» – спрашивает он прихожан и битых полтора часа рассказывает им о милосердии. После этого отец Григорий идет служить больным, бедным. Так думают все. Но отец Григорий идет за миссионерскими листами к Боярскому. Его знакомый Боярский занимает небольшую квартирку на четвертом этаже многоквартирного дома, где в отчаянии лестница скрипит невыносимо, но никто не обращает на нее старушку должного внимания.

У отца Григория прекрасное настроение. Поднимаясь по лестнице, он неожиданно замечает, что под лестницей лежит человек…
«Вот шанс проявить милосердие, о котором говорил сегодня в церкви!» Отец Григорий спускается вниз. Протягивает руки, чтобы вытащить за ноги того, кто мирно скукожился у входа в подвал… Но ему бьет в нос запах! Невыносимый запах! О котором в большинстве своем люди имеют представление.

– Вонючий ты какой, а? – говорит отец Григорий. – Ты живой? Эй, парень?
Назинцев прислушался. Из-под лестницы раздавалось сопение в обе носопырки.
«Но что же делать? – напряженно думает священник. – Он так и замерзнет, ведь уже подоспел ноябрь. Надо ему помочь».
Чувство брезгливости отца Григория, однако, имело совершенно другое мнение. Брезговать? Как такое возможно ему, насытившему массу людскую словесами правды, проповеднику великого евангельского дара милосердия? Да. Именно. Брезговать! И ничего не поделать отцу Григорию с собой. Он молодой и красивый. Сильный, уравновешенный, высокого росту, чистый и безукоризненный пастырь церкви. «А тут вот это? – морщит он лицо, с отвращением заглядывая под лестницу. – Не доктор ли я?! Ведь я принимаю в свою духовную врачебницу на исповедь! Стало быть, я врач! Но что у него там вообще? Лежит грязный… Сальные, не мытые волосы… Ногти не стриженные, с отвратительными черными полосками под ногтями у кончиков пальцев… И надо помочь, но тошнотворное состояние! А прежде я говорил о милосердии?! Осудил священника из евангельской притчи, что тот прошел мимо. Пороптал на диакона, который проскочил мимо. И вот теперь сам пришел на место, где требуется милосердие! И я не самарянин».
Почему-то привычное самоукорение нисколько не помогало отцу Григорию справиться с поставленной ему Христом задачей. К стыду своему, как ни пытался отец Григорий себя перебороть и победить брезгливость, да и вытащить наконец жалкого беднягу, замерзающего у него перед глазами, ничего у него не выходило. Вместо шага вперед сделал отец Григорий испуганно два шага назад. Медленно отступая, пятился отец Григорий от представшего перед ним подвига, пока окончательно не спрятался за дверью коридора. «Не знаю, что делать?» – смотря в щель двери, изумленно недоумевал Назинцев.

Вдруг в подъезде появился Боярский в сопровождении доктора.
– Господин Островидов, вот для чего я позвал вас, – громко и решительно заявил Боярский, указывая на торчащие из-под лестницы ноги, одетые в коричневые брюки и замечательные, но замаранные грязью штиблеты.
– Но вонища? – удивленно сморщился Островидов и попятился к выходу из подъезда.
– Вы уходите? – придержал его Боярский. – Как? Вы же доктор?!
– Позвольте, но там лужа!
Доктор Островидов зажал нос и смущенно указал рукой на показавшуюся из-под лестницы жидкость, быстро направляющуюся тонкой струйкой к его ногам. Из-под лестницы раздался громкий храп.
– Ну и что же, доктор? Взяли? – серьезно потянул Островидова к грязным штиблетам милосердный Боярский. – Вперед! И не ожидайте от меня ничего другого. Я, доктор, и хорошо заплачу вам, чтобы вы нашли для этого малого койку в больнице. Я, знаете ли, не в состоянии пройти мимо. Вы меня понимаете? Я сегодня слушал проповедь священника полтора часа о милосердии.
– И что же?
– Знаете, доктор, священник убедил меня. И вот сейчас мне даже легче как-то становится. Давайте же скорее закончим начатое дело. Вместе они вытащили опоенного кабацкими мужичонку и погрузили в телегу доктора.
Всё это время отец Григорий собирался выйти помочь Боярскому и доктору вытащить бедолагу, чтобы поскорее приступить к своим прямым обязанностям, но, увы, так и не смог приоткрыть дверь коридора. Увидев Боярского в сопровождении доктора, отцу Григорию бы вот так невзначай и показаться из-за двери и как ни в чем не бывало присоединиться к спасению бедняги, но он, словно сидящий в театральной ложе зритель, только сопереживал милосердно, однако не смог пройти дальше сопереживания. Ему бы только дверь приоткрыть! Но как? Ведь отец Григорий прячется за дверью! Лишиться защиты? И в самом деле, коридорная дверь стала для отца Григория непредумышленной защитой.
– Да-да, – размышляя над этим, мрачно промолвил он и совсем расстроился. – Вот ведь случай! Старайся и получишь испытание. «А что же мне? Не говорить? Ведь евангелие – жизнь моя. Но выходит, что я не безупречен. Увы».

Полночь. Железнодорожная станция. Недалеко от здания вокзала молодая женщина с револьвером в руке ожидает одинокого прохожего. Удивительно выглядит сия бывалая львица. На ней облегающий изящную фигурку фехтовальный костюм. Темнота ночи надежно скрывает женщину от любопытных взоров, готовящихся к посадке пассажиров и провожающих. Никто не видит ее. Кто же она? Убийца? Мститель? Коварный враг? Нет-нет. Это жертва неразделенной любви. Ее зовут Алиса Девясила.

Алиса привыкла одеваться в модное длинное платье, запоминающееся своими складками и кружевами. Девясила выписывает английские журналы и одевается - согласно моде - элегантно, буржуазно и просто. Лишь только шляпка ее снабжена искусственными бутонами белых брачных роз вперемешку с розовощёкими тюльпанами.

Девясила не вышла замуж по расчету в расчете на идеалы высокой любви. Ей легко живется. Алиса всегда в окружении галантных кавалеров, склоняющихся к ее руке. Она серьезно думает, что некоторые только и ждут случая, чтобы грубо схватить ее за узкую талию и надругаться над хрупкою девушкою в укромном уголочке. Но – фи! Мужские шалости Девясилу не интересуют.
Алиса замечает только тех мужчин, которые, в свой черед, ее едва замечают или вовсе не замечают. Скоро она гневается на такое пренебрежение и распаляется безудержной ненавистью к мужской безупречности. О, если бы Девясила могла, то она жестоко покарала бы их черствость. Алиса бы ни перед чем не остановилась, чтобы попрать и уничтожить их честь. «Когда мужчина мной не интересуется, я делаю выводы: он не интересуется женщинами вовсе!» – капризно злопыхала Девясила, уверенная в своей привлекательности. А надо сказать, что Алиса была грациозна и легка, и в самом деле необыкновенно привлекательна. Если мужчина не заинтересовался ею, то львица тратила всю свою мощь, чтобы броситься на негодника, считая себя вправе карать его как угодно, попросту издеваться, и сомкнув зубами шкуру жертвы вовсе не намерена отпускать долгожданную добычу.

Заметив интерес к себе кавалера, Девясила сразу охладевала к подонку. Она делалась тот же час для него строгой мамашей, сурово взирающей на молодого отпрыска: не натворит ли чего? И насладившись пропащим видом сутулящегося перед нею поклонника, Девясила не изменяла уже своего подчеркнутого равнодушия к поверженному ею мужчине.
Девясила полагала о себе, что для всех мужчин она желанна и сладостна в представляемом ими обладании ею. «В общем-то, я красотка! – любовалась собой она. – О, я-то уж смогла б растоптать мужскую гордыню!» Делала она свои выкройки чрезвычайно легко и расторопно. Многие кавалеры после ее вероломства уже не интересовались женщинами во всю свою жизнь. Впрочем, до той поры, наверное, пока новая Девясила не попадалась им, ведь такие охотницы сами подстерегают своих жертв, а вовсе не попадаются мужчинам, как уверены многие из них. Девясила ждет вас, кавалеры, всю свою жизнь! Вас, кого ей предстоит прикончить и поломать душевный благочестивый настрой, но поскольку и у мужчины есть опыт, то ей редко попадаются простачки. Взглянуть на погубленных ею мужчин – они быстро становились не галантными и не привлекательными, отломившимися от основной массы льда осколками, носимые течением неизвестно куда, до того момента, пока не растают и не исчезнут бесследно и навсегда в теплой женской лжи и беспощадной клевете.

Алиса знает: если с мужчиной дважды вероломно и предательски поступить, так как делала Девясила, - пусть даже через некоторое время, - от мужчины, как от ухажера, ничего не остается. «Подонок уже не мужчина! Он мирный слуга!» Девясилу радуют жертвы, принесенные ею своему самолюбию… Однако стоило только кавалеру пойти против ее воли и страсти, как хитрая Девясила становилась тиха и внимательна. Она наблюдала, не зная, как отвечать на грубую мужскую силу. Поступь ее становилась коварна. Глаза загадочны, а голос вкрадчив. При этом она с наслаждением пила из созданного ею преткновения, и чем более мужчина гневался, тем более она притягивала к себе его силу, заряжаясь ею и делаясь, как и мужчина, гордой и своенравной. Напившись силы мужчины, Девясила вперед уже молчала. «Да и что говорить обессиленному кавалеру? Разве что излюбленное: «Фи?!» Но встреча с опытным мужчиной всякий раз убивает талант в Девясиле, и она незаметно восхищается венцом творения, не отваживаясь даже в мыслях на грубые поединки.

Отец Григорий стыдится смотреть на женщин из-за своей начитанности и в должной степени образованности. Может быть, и имело смысл оказать любезность какой-нибудь особе, но отец Григорий считает себя духовным врачом, поэтому, как и подобает врачу, ведет себя благочестиво и морально, неукоснительно исполняя одновременно с правилами хорошего тона и свои священнические обязанности. В вестибюле гостиницы подошла к отцу Григорию эта суровая, с требовательным взором, симпатизирующая ему и явно бравирующая собой, особа.

Алиса Назинцеву не понравилась. Взгляд, заглядывающий в самую душу так, будто его обладательница воровка и лукаво примеривается к тому, что внутри есть святого. Григорий Назинцев предполагает, что таких особ неизменно привлекает спокойствие, которым наделены многие священники. Диавольские лисицы непременно ищут возможности, чтобы украсть заветный мир и благодать из души благородного и милого всем пастыря. Лисички хитрят, крутятся возле него. Уходят, возвращаются, спрашивают. Заставляют сказать им что-нибудь без особой нужды, но ответь только им, они готовы сразу растоптать доброту и участие священнослужителя.

Отец Григорий обладал дарами. Именно в силу этого обстоятельства он чрезвычайно красив. Свет, который в нем проявляется и светит незримо всякому заглядывающему к нему в клеть. К доброму Назинцеву влечет не наивных граждан. Священник необыкновенно притягателен, и, кажется, что это молодость его так располагает к нему. Однако он талантлив. И даже в своей замкнутости он очарователен. По природной своей физической силе он всемогущ. Благодаря природной выносливости, он неустанен и в своей проповеднической деятельности. От женского пола отец Григорий удалялся, но, сам того не желая, влюблял в себя самых прекрасных и очаровательных из его представительниц. Впрочем, слабый ли пол мы обсуждаем, это увидим из дальнейшего повествования.

Священник держался стойко. Алиса скоро поняла это, и ее азарт ищейки уже начало сменять восхищение, однако холодность пастыря взбесила, уже начавшую было таять, лису. Итак, лиса искала нору, а крот оставил ей лазейку. Ну разве совпадение, что Алиса была по нраву схожа с лисой? И Девясила отнюдь не была распущенная, хотя дерзость ее всякий бы заметил.

Все козни Девясилы не смогли заставить отца Григория рассердиться. На какие
только не шла эксперименты Алиса!
Как-то, увлекшись игрой, Алиса попыталась совратить священника. Войдя к нему в комнату, она взяла его за руки и с силой потянула к своей груди.
– Вы Христос! – страстно задышала она. – Полечите! Прикасайтесь ко мне!
Отец Григорий бережно освободил свои пахнущие ладаном руки из ее кандальных зажимов.
– Сударыня, вам нужен отдых, – сказал он. – А я не имею права касаться женщин. Простите меня, Алиса.
Как?! Девясила не смогла околдовать своего избранника-монаха? Именно. Выбранная ею жертва проявила твердость!
– Я не смогла вас скомпрометировать! Вы, значит, не из тех, кто беспрестанно смеется и хохочет. Но свеча моя не погасла! – воскликнула она. – А вы идите, спите! Хотя вы и так будто спите, – дерзко упрекнула священника надувшая губы очаровательная балунья.
Надменные слова госпожи Девясилы заставили отца Григория, усевшегося было в кресло, встревожиться, немедленно вскочить и поклониться Алисе, пряча лицо от ее гневного взора.
– Я видела, у вас есть товарищ? – Девясила сверкнула глазами.
– Да, мы трудимся вместе.
– Товарищ по трудам сделался вашим товарищем и в жизни? Не проходит и дня, чтобы вы не виделись друг с другом, по крайней мере, однажды. Всегда вместе обедаете и после обеда идете в кофейню. Вы влюблены друг в друга?
Алиса имела в виду пороки. Вымазала на всякий случай Боярского. Боярский помогал отцу Григорию освоить этнографический материал, необходимый для миссионерства.
Назинцеву стало жаль этой ее сцены.
– Влюблены? – возразил он ей. – Да, пожалуй, и влюблены! В одно и то же Существо, представляете?! Влюблены во Христа. Как дети в Отца.
Это трогательное замечание, кстати сказать, нисколько не остудило пыла Алисы. – Я знаю про тебя всё, а ты не знаешь про меня ничего! – зловеще усмехнулась она, видя замешательство отца Григория.
Голос ее звучал угрожающе, и глаза блестели. Алиса вышла.
«Я не могу этого так оставить, – выйдя за дверь номера Назинцева, металась она. – Прежде я не бывала без победы! – в волнении она стиснула пальцы левой руки, которые в один миг стали белые. – Уничтожить! Я тебя уничтожу! – решила она и согрелась внутренне, и при этом убелилась внешне».

Итак, вот Девясила. А вот поезд. Ну а где же отец Григорий? Отец Григорий направлялся к месту своего служения. Об отъезде своем Назинцев уведомил преследовавшую его по поводу и без повода Алису. «Я уезжаю… – написал он ей, считая делом чести попрощаться со своей знакомой. – Прощайте». Назинцев указал Алисе и время отправления поезда, думая, вероятно, что раз они сблизились до выяснения отношений, то, несомненно, непорядочно оставить Девясилу в неведении относительно своих дальнейших намерений.
– Беги! Беги! Огонь воспламеняет через малую искру! Беги! – скажет отцу Григорию умудренный опытом духовник, но и отец Григорий исполнен необыкновенной проницательности, однако!

Ночной вокзал. Перрон в клубах пара. Над перроном нависает гигантская для своего времени металлическая конструкция, освобождающая пассажиров от дождя, равно как и от снега. Девясила поджидает отца Григория. Она нервничает. В руке Алисы крепко зажат револьвер системы Смит-Вессон, находящийся на вооружении доблестной Российской армии. Алиса прячется, пытаясь слиться со стеной. Ведь если ее заметит стоящий неподалеку жандарм, тогда пиши пропало! Беспощадная Девясила настойчиво откинула ствол вниз и, наполнив каморы барабана патронами, подняла рукоятку и застегнула защелку.

Между тем стоящий у входа в вокзал жандарм увидел своего старого знакомого:
– Островидов! Пойдите сюда!
– А, это вы, Утесов!
Доктор Островидов любезно приблизился к одиноко стоящему простоватому жандарму.
Жандарм начал рассказывать:
– Вы знаете, какие в наших краях леса?
Доктор Островидов закивал головой, интуитивно посматривая в сторону прячущейся в тени стены мстительницы.
– Леса на сто миль, – важно продолжал жандарм. – И в них водятся пчелы без всякой заботы людей. Вы знаете, что стоит войти в лес, как легко можно набрать меду и сварить напиток. Приготовленный на ягодах напиток сей будет самый вкуснейший и превосходнейший.
– Во многих лесах сами водятся пчелы… – с расположением отвечал охочему до бесед жандарму Островидов.
– Ага, вот и вы за свое! А вот послушайте! – воскликнул восхищенный собой жандарм и, едва сдерживая волнение, продолжал: – Давеча некий мужик отправился в лес и, увидев большое дупло, полез в улей за медом, но нечаянно попал на борт и потонул в меду.
– Столько меда?
– Много! Очень много! Два дня он сидел там и не мог вылезти.
– Потом, вероятно, его родные обратились к вам, дружище, и вы его спасли?
– Не совсем так. Мужика спас медведь!
– Медведь? Каким же образом?
– Островидов, представьте себе, в то же дупло полез медведь, задними лапами, а мужик схватил его за хвост. У медведя шерсть дыбом встала, а мужик еще и крикнул!
– Что крикнул? – недоумевал Островидов, слушая жандарма.
– Эге!
– Эге?
– Эге.
– И что? Потом волк пришел? А потом заяц? – подтрунивал над жандармом Островидов.
– Нет. Это было на самом деле, вы дослушайте. Медведь испугался, бросился назад и вытащил мужика с собою.
– Интересно… – заметил Островидов. – Но позвольте откланяться. Признателен вам, друг мой, за столь занимательный рассказ. Очень кстати. Вы мне подняли настроение!

Появился отец Григорий.
Жандарм Утесов посмотрел на него и негодующе буркнул:
– Всюду эти фигаро в длинных одеждах и широкополых шляпах снуют и снуют. Пытается скрыть свою обыкновенность. «А ведь он не безупречен! – продолжил свои размышления Утесов. - Священник! Что в твоем широкополом обличье, в твоей шныряющей походке и скромной осанке, что не так? Который уже раз я всматриваюсь в тебя, но так и не могу понять, почему ты не безупречен, священник, как я, например, или вот этот доктор Островидов?..» Насмотревшись на священника, жандарм отвернулся и чопорно прошествовал вслед за доктором.

Отец Григорий, появившись на перроне, ничего не подозревая, деловито вышагивал, ища свой вагон. В руке его был зажат билет. Отец Григорий спокойно прошествовал мимо Девясилы, сливающейся благодаря фехтовальному костюму с неосвещенною луною стеной ночного вокзала.
Девясила выдохнула и вышла из своего укрытия на позицию для стрельбы. Это было видное место. И Девясила вышла на видное место. Револьвер Алиса держала в опущенной руке. Не спуская глаз с широкой спины удаляющегося священника, Девясила приготовилась сделать выстрел. Вдруг ей показалось, что она целится в кого-то другого, вовсе не в отца Григория. Мгновенно ее бросило в пот. «Долой сомнения!» – решительно взвесила она револьвер. Прежде Алиса не колебалась. А теперь? Вдруг она поняла, что не хочет убивать священника. «Да за что его убивать? Не кавалер же он, в самом деле! Пора уже прекратить эту игру!» – остерег Алису властный помысел. Алиса понимает, что не может пристрелить священника как бешеную собаку, хотя именно такого конца Назинцеву ей хотелось поначалу. Воля Алисы крепко заблокировалась дверями совести, и она на мгновение потеряла выход из создавшегося положения. Но Девясила искала выход и нашла выход. Она ведь ищет выход, нажимая сейчас на курок! Именно! Надо устроить дуэль по правилам!

Повернувшись спиной к удаляющемуся отцу Григорию, Алиса стала считать:
– Раз! Два! Три! – считает Алиса в такт ясно слышимым ею шагам священника.
Шаги священника гулко разлетаются таинственно завораживающим токанием по перрону. На десятом шаге отца Григория Девясила повернулась и, зажмурившись, решительно нажала на курок. К удивлению Алисы, выстрела не последовало. Поняв, что пистолет сделал осечку, Девясила резко крутанула барабан с патронами и, вскинув руку с пистолетом, двинулась вслед уходящему отцу Григорию. Решительность и смелость объяли молодую женщину. Сейчас она получит то, ради чего пришла сюда! Власть! Его власть! Алиса, утопая в собственном превосходстве, восхищается собой, она близка к самому главному пику. Она и пребывает уже на пике славы и видит себя на облаках как громовержца.

Неожиданно Алиса потеряла равновесие и упала. Брючина фехтовального костюма порвалась в районе голени, и наружу вылезли кости. Увидев торчащие кости, Алиса поняла, что нога ее сломана и сломана пополам.
– Как такое могло произойти? – округлила она глаза.
В этот момент обернулся жандарм Утесов, и Алиса с силою отшвырнула от себя револьвер. Падая, револьвер обиженно лязгнул об металлическую рельсу свободного пути. Или рельса лязгнула? Впрочем, какая разница! Алиса выдохнула удовлетворенно. Всё. Убийства не произошло. Отвел Господь!

Привлеченный свистком жандарма, отец Григорий обернулся. Узнав в лежащей женщине свою преследовательницу, он незамедлительно бросился к ней на подмогу.
Алиса удивилась:
– Тебя ждет поезд, а ты бежишь ко мне?
– Ах, это вы, Алиса?
– Да, посмотрите, – она показала ему взглядом на торчащие кости.
– Алиса, давайте без церемоний! Позвольте, я отнесу вас к доктору?
– Как? Вы сделаете это?
– Конечно.
– Вы, монах и священник, не побоитесь запятнаться? Ваша честь священнослужителя не пострадает от прикосновения к даме?
Отец Григорий взял две книги и, зафиксировав ногу Алисы, осторожно поднял ее на руки.
– Вам нужен доктор, – обратился он к ней.
Алиса не возражала. Ей становилось уже всё безразлично, лишь бы поскорее уйти от шлепнувшегося поблизости Смит-Вессона.
Жандарм закричал:
– Эй, доктор! Доктор Островидов!
Доктора на перроне не оказалось, и жандарм Утесов поскорее бросился догонять своего старого знакомого.
– Островидов! – кричал он. – Доктор Островидов! Отзовитесь!

Перрон обезлюдел. В облаках пара появился священник, неся на руках молодую женщину. Зрители замерли на мгновение. Наблюдая в окно за происходящим, буфетчица нагло осклабила свой рот. Молодой филёр пренебрежительно отвернулся и заспешил по своим делам.
Жандарм Утесов, глядя, как священник несет на руках барышню со сломанной ногой, подумал: «Ясно, чего не хватает этим священникам! Они должны спасать попавших в беду! Вот чего не хватает им! Помогать обычным беднягам! Теперь я вижу. Вот отчего они казались мне не безупречными!»

– Эй, доктор! – позвал он, обращаясь к выглядывающему из тамбура Островидову. – Идите скорее, окажите помощь! 

Островидов немедленно накинул шинель и бросился на помощь. Пока доктор спешил на подмогу, он ни одного разу не подумал: «Я оказываю помощь!» или «Мне подвернулся случай помочь!» Ничего такого доктор не помыслил. Доктор всегда должен быть готовым помочь. Ему необязательно быть требовательным к себе или безупречным. Доктор Островидов просто делал свою работу.

Алиса лежала в чистой палате. Кости ноги ее поставлены на срост, нога укреплена гипсом. Девясила вспоминала о священнике Григории.

Неожиданно в палату вошли жандармы.
– Алиса Девясила? Вы арестованы.
– За что? – удивилась Девясила.
– Вы обвиняетесь в убийстве иеромонаха Григория Назинцева.
– Убит? Но как? Он же нес меня к доктору?
– Отец Григорий, – с уважением произнес один из жандармов, – поднял вас на руки, будучи уже сам смертельно ранен вами.
– Не понимаю! – Алиса желала сползти с кровати, но не могла.
– Доктор Островидов видел вас, Алиса, в тот момент, когда вы прятались у стены вокзала. К чему вам черный фехтовальный костюм в ночные часы? Вы раскрыты. Маскарад указывает на вашу причастность к убийству.
– Позвольте, спросить, – вмешался следователь, – револьвер системы Смит-Вессон принадлежит вам? – Мне, – Алиса от изумления не стала отвергать, что Смит-Вессон принадлежит ей.
– Но я не могла убить священника! – тут же встрепенулась она, поняв всю опасность для нее происходящего.
– Убили обыкновенно. Нажали на курок и убили, – сказал следователь по особо важным делам. – Вероятно, в этот момент поезд давал гудок, поэтому выстрела не было слышно.
– Но отдача?
– Что же, вы всадили пулю в священника и не заметили?
– Выстрела не было.
– Имейте в виду, пистолеты сделаны очень качественно. Отдачи практически нет.
– Я проверяла барабан. Все патроны были на месте.
– Сударыня, позвольте, я объясню вам. Стреляют у нас не патронами, а пулями. Патрон состоит из гильзы и пули. Пулю извлекли из тела убитого вами священника, а стреляную гильзу извлекли из револьвера, который вы признали и опознали. Вас также опознал доктор Островидов, доставивший вас в больницу. И доктор видел, как вы прятались.
– Дайте ваши руки, – нетерпеливо произнес жандарм и надел на Алису кандалы.
– Ожидайте приговора суда самого тяжелого, – следователь профессионально засадил испуг поглубже в сердце Алисы.

Алиса задыхалась от стыда и отчаяния. «Священник знал, что я стреляла в него? Смотрел мне в глаза? Перевязал ногу? Поднял на руки? И пронес к доктору?» Она рыдала от своего поражения. Он оказался самым сильным из всех, кого ей приходилось встречать. Алиса взглянула на свои закованные в цепи запястья и горестно завыла. Острыми клыками впилась она в самую очаровательную часть своей плоти – Алиса рвала и ожесточенно кромсала собственные губы. От частых укусов со рта Алисы побежала тоненькой струйкой кровь. Капли падали на чистую постель, образовывая большие расплывающиеся пятна.

«Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!» – стремительно разносилось по длинным больничным коридорам из палаты арестованной и подозреваемой в убийстве священника Девясилы. Звук, который она издавала, был ужасен.

Оставленный для охраны Алисы Девясилы жандарм Утесов, испуганно оценив страшный оскал, изобразившийся на ее лице, философски и морально взвесил, что такое искаженье образа Божия невозможно называть устами человека.
Если бы только девушка знала, кого она напомнила сейчас жандарму Утесову, одуревшая, одичавшая, с выпучившимися слепыми глазами и окровавленным ртом.


0



Обсуждение доступно только зарегистрированным участникам