@besovnest

Макар Донской

День святого Мармеладова. 24/07/2022 06:14

День святого Мармеладова. 

Макар Донской.

© Соболев М. В., текст и иллюстрации, 2022

Велигер: мистические рассказы о XIX веке / Макар Донской. – М. : Издательство РСП, 2022. – 284 с.

ISBN 978-5-4477-3593-7

«Куда ни взглянешь, повсюду буерак, а на душе нет скверны. Дождями омылись нищие дороги, зловещие ямы наполнились водою. Вот она, грязь! – Мармеладов утешился. – Даже ухабы стали роднее».

Иван Мармеладов ехал в бричке по мокрой и разбитой обозами дороге. Бричка поскрипывала. Кучер, несмотря на ухабы, был весел.
– Послушай, Диомид! А ты, часом, не бывал у старца? – приподнялся на козлы Иван.
– Семь лет назад обратились мы к твоему старцу. Деток не было.
– Так осчастливил?
– Бог послал дитя, – возница скривил лицо и отвернулся от Мармеладова.
– Что же ты мрачен?
– Да видишь ли, Иван Сергеевич, мы его благодарить не стали, а он нас больше не принимает!
– Как же? Ведь Бог посылает чад?!
– Точно. И я такого же мнения. А он с нас благодарность требовать начал.
– Дела! – Мармеладов ссутулился, подумав, что встреча не предвещает ничего хорошего. – Так нельзя. Вы бы ему сказали.
– Сказала женушка сладким голоском. А он-то, вишь, не понял. Послушал голос ее елейный, посмотрел, как она вся светится от счастья.
– Счастье большое?
– А как же! – кучер Диомид подскочил на облучке. – Мы этого мальчишку долго вымаливали и по монастырям всем проехали, коленки поистерли. А только по молитвам старца смогли зачать мальчика.
– Теперь, верно, благодарить нужно? – подначил по ране Диомида Мармеладов.
– Да кто против? – встрепенулся тот. – Я в церковь хожу. А он считает, коль ты к нему обратился, значит его и благодари!
– И службы твои не в счет? – Мармеладов радовался возмущению Диомида так, будто на бегах его ставленник приносит ему победу. – Кто же славу Господу воздаст?
– Господа Бога, он сказал, поблагодарит, потому как и молится Богу за нас.
– А что же берет он за молитвы?
– Что подашь!
Мармеладов знал, что старец Христофор ничего не берет за молитвы, однако смолчал об этом и, словно не ведая сего, пораженно справился у кучера:
– Неужто нищий он?
– Не знаю. Они, попы, ладно живут. Богом не обижен.
– Да-а-а, – протянул Мармеладов, – дела!

Мармеладов выпустил пар изо рта. Дремучие, скрывающие неведомость, огромные сосновые ветки загадочно нависали над самой дорогой так, что ее, извилистую, совсем перестало видно. Возница низко поклонился, проезжая под лапой.
– Ветки мешают! – извиняясь, обернулся он к Мармеладову.
– Да я вижу, что ты не крестишься!

За тяжелыми ветками густела уже темнота, манящая, словно скрывающая какую-то тайну. От запахов леса и прибытка свежего воздуха у Ивана Сергеевича вдруг закружилась голова, и сдавило затылок. Говорить с кучером Мармеладову уже не хотелось, и он принялся наблюдать за ним. Кучер словно почуял опасность и тотчас обернулся, и Иван Сергеевич с удивлением для себя обнаружил, что верзила-возница в своем кучерском цилиндре едва ли не старец Христофор! «А что? – прикинул он. – Борода. Стать. Подпоясан кушаком, на манер малороссийских священников… Нет! – разочарованно откинулся Мармеладов на мягкую атласную спинку, которой был снабжен экипаж. – Пожалуй, этот кучер боязлив».

Кучер выдохнул и перестал коситься на Ивана Сергеевича через левое плечо.
Иван Сергеевич снова присмотрелся к вознице, и ему пришло теперь на ум, что рослый Диомид в своем длинном сером кафтане и коротких сапожках смахивает на огромный лесной пень. «Пень!» – рассердился Мармеладов.

Кучер подскочил на облучке.
«Что ты скачешь? – вредничал Иван Сергеевич. – Да не глуп ли ты?» И он снова принялся за размышления о предстоящей встрече со старцем. «Христофор! – подумал он. – Говорят, он прозорливый. Но что за имя такое? Колумб?» Он просиял на миг и снова сделался серьезным.

Иван всегда был в стороне от церкви. Софья же, напротив, тщательно прилежала ко всему заповеданному в храме. Софья Андреевна регулярно слушала проповеди и преклоняла колени на исповеди и вследствие частых благочестивых молений на Ивана смотрела как на заблудшую сотую овцу, к которой скоро спустится Небесный Пастух. Думая так, Софья, женщина рассеянного возраста, мельтешила на все воскресные службы в располагавшуюся неподалеку от их родового имения церковь. Поскольку в церкви все болтали и обо всем говорили, то и она не могла не узнать об отце Христофоре, кавказском пустыннике, недавно приехавшем в Рай-Михайловское. Отец-пустынник проводил изгнания бесов, не афишируя, впрочем, сего, чтобы не подвергнуться гонениям со стороны церковных властей. Вообще отчитки, вследствие обилия присутствующих на них одержимых бесами, были запрещены категорически. Но пустынник будто и не замечал запрета на изгнание диавола. Он был знаменит. К нему свозили кликуш с окрестных деревень. Шла молва об исцелениях. Софье Андреевне непременно хотелось, чтобы и Мармеладов съездил на отчитку к отцу Христофору и наслушался кликуш. Сама Софья побаивалась отчиток, как заразного, но серьезно опасалась и за будущее Мармеладова, тем паче что намедни она вдруг заметила, как Иван Сергеевич всё чаще берет бокал белого за чтение. «А повсюду народ спивался! Драки какие! Не дай Бог, – переживала за свои мирные денечки Софья Андреевна, – мой тоже станет драться! О, не бывать этому!»

Скоро молитвы Софьи Андреевны возымели действие и находившийся не у дел Иван Сергеевич начал читать церковные книги, не желая, чтобы Софья Андреевна вынула с него всю душу. «Женщине дать первенствовать над собой? Нет уж, этому не бывать!» – решил Иван Сергеевич и принялся за собрание сочинений популярного церковного писателя, который звался у него просто – Брянчанинов, хотя тот и был епископом церкви. Начитавшись Брянчанинова, Иван Сергеевич оказался весьма начитанным уже скоро, да так, что ему пришла мысль издавать светский журнал, в котором бы обсуждались церковная тематика, таинства и обряды. Сам он называл свое увлечение радением о народе и возвышением его в просвещенности в вопросах православной веры.

Благодаря духовному чтению, неожиданно между Иваном и Софьей обрелся утраченный ими обоими еще в молодые годы общий язык, от которого проистекла взаимная симпатия. Заново обретенная ими симпатия хорошо, сладко отдавала благовонным миром и, с согласия Ивана Сергеевича, слегка напоминала супругам Мармеладовым запатентованное духовенством венчанное семейное счастье. Поскольку общий язык с мужем был, то жене захотелось привести душу Ивана к покаянию в Православной Церкви. Софью Андреевну уже пару лет как звал на службы церковный благовест, и поэтому жене Мармеладова казалось, что непременно каждый, кто слышит
драматически-веселый звон, несущийся подобно сильному ветру с монастырской звонницы, сразу уверует в святость стояния даже возле церковных дверей. Дальше дверей Софья Андреевна проходила редко. Увы, Ивана не повлек звон колоколов ни к дверям, ни внутрь уютного и
намоленного, облагоуханного пением «Святый Боже» храма. Ивана настойчиво звали за домашний письменный стол щелкающие, как бич, высказывания Брянчанинова против ересей и расколов. Мармеладов уже не знал, куда еще сунуть бумажку с цитатой из его книг, поскольку все книги Толстого, Чехова и даже Гоголя он исписал на полях цитатами новоявленного церковного писателя. Иван Сергеевич не посещал храм и ненавидел разгильдяев в рясах, какими считал всех церковных книжников, ходящих в длинных
одеждах. И, в отличие от Софьи Андреевны, покаяние Мармеладова не интересовало. Да и в чем каяться ему, герою войны, от конца браней и до сего дня носящему офицерский китель и презирающему все житейские нужды?

Иван Сергеевич немало нахлопотался в Москве, чтобы учредить журнал
«Московский вестник», но всюду журнал был некстати и не с руки. Бодливая противная судьба издевательски закрыла Мармеладову всякую надежду на преуспеяние и надломила его, затравленного щупленького офицера, честь, поэтому весть о старце-молитвеннике вдохновила Ивана Сергеевича на путешествие в Рай-Михайловское, где, между прочим, он собирался поговорить о помощи прозорливого старца его, Мармеладова, безусловно, богоугодному делу. Поехав к новоявленному старцу, Мармеладов вовсе не намеревался
глядеть на кликуш, но вместе с тем старый вояка и прибаивался Софьи Андреевны, понимая, что в случае отказа его ехать на отчитку ему не избежать жениных упреков и вследствие этого – ощущения тягостного стыда, с которым Ивану Сергеевичу обязательно пришлось бы столкнуться. По этой причине он решил, с чем бы ни встретился он у старца, вести себя благоразумно и не спорить, решив на полном серьезе хотя бы наружно со всем, что увидит, неизменно соглашаться. Однако офицер плохо знал себя…

Бричка, проехав через длинные ряды деревьев, подкатила к стоящему особняком зеленому дому с высокими резными окнами. Кучер натянул поводья, и лошади зачарованно встали, опустив головы.

Иван выпрыгнул из брички и обернулся на дорогу. Вся улица стояла в пыли. Мармеладов запахнул полы военного сюртука, одетого нараспашку, стряхнул пыль и поочередно застегнул пуговицы.
– Я отправлюсь в этот дом! – промолвил Иван Сергеевич, наклонив голову, затем, перейдя на шепот, добавил: – Но страх? Что там такое внутри?
Открыла какая-то бабушка.
– Вы Иван Сергеевич? Софья Андреевна просила принять вас. Мы вас уже заждались! – захлопотала она. – Проходите.

Иван Сергеевич содрогнулся, обернувшись на закрываемую бабушкой дверь, так, будто ему уже никогда не выбраться из этого, показавшегося ему зловещим, приюта для ищущих спасения странников. В ожидании встречи со старцем он был сильно взволнован и его непрестанно трясло. «Что со мной? – озадаченно двигал плечами Мармеладов. – Меня трясет! А что я хотел? И как иначе? Только и слышу от Софьи Андреевны: „Старец
сказал, старец предсказал“. Ну и что же предстанет моему испытующему взору? Уверен, ничего особо впечатляющего, а если сказать откровенно: вранье всё это! Старец наверняка покажется мне не тем, за кого себя выдает, отнюдь не старцем, а разгильдяем! Только бы тут долго не задерживаться! Если старец мне покажется не очень, не понравится, или окажется, что он невесть человек какой, я непременно сразу же выйду и под каким-нибудь предлогом удалюсь».

Мармеладов надеялся, что найдет подтверждение таинственно невесть откуда опустившейся на него разгадке, подобно седлу, свалившемуся на разнузданного жеребца. «В наше время все повально увлечены медиумизмом и гипнозом, – резво пришло на ум Мармеладову. – Священники печатают статьи в журналах, рассказывая широким массам читателей, как на практике человек вводится в состояние гипноза и транса». Мармеладов припомнил, как намедни встретился ему отец Григорий, издавший книгу под названием «Область таинственного». «Увесистый, надо сказать, фолиант! Наверное, и этот Христофор от того научился и сделал моей жене какое-то внушение гипнотическое или что-нибудь в этом роде», – возмутился Мармеладов, напрямую пока не находя подтверждения своим домыслам. Иван Сергеевич предположил вопреки всеобщим утверждениям, что Христофор никакой не старец, а простой гипнолог. «Жена мне его представила старцем. Я же вообще-то не верю никаким старцам». Подозрения в гипнозе наделили Мармеладова силою бунтаря, и немалой, как оказалось, настолько, будто речь шла об измене несчастного отца Христофора Государю и Отчизне. Странно, но подозрения в один миг выхолостили все образовавшиеся прежде у Ивана Сергеевича предубеждения от ожидания никчемности старца Христофора.

Христофор казался прежде Ивану Мармеладову наивным – и где наивность? Старец представлялся Ивану Сергеевичу забавным – и где, чтобы забавляться? Страх! Вот что ощутил Мармеладов. Ужас!

Дверь скрипнула. Мармеладов вздрогнул. Открывшая Ивану Сергеевичу дверь монахиня представилась сестрой Тавифой и пригласила его пройти в гостиную к старцу. Иван Сергеевич живо потерял уверенность в себе и, чтобы как-то воспрянуть, надумал себе, что у старца день рождения. При помощи этой дерзости Мармеладов собирался объяснить свое присутствие гостям старца и вознамерился уже важно расхаживать по зале, предполагая неминуемо оказаться в центре их, как водилось тогда, недоуменных взглядов. Придумав сие нелепейшее объяснение своему появлению в зеленом доме, Мармеладов чуть развеселился, но, спохватившись, набожно перекрестился и глянул направо, затем налево, перед входом в гостиную. Преданно поскрябав о придверный коврик мокрыми от лесного тумана штиблетами, неожиданно сделавшийся близоруким Мармеладов со всею остротой восчувствовал каверзную психическую внутреннюю ложь свою как срамную подружку, от которой нет-нет да уже сейчас избавиться бы или на худой конец припугнуть ее, чтобы не сглазила. «Но что же я всё о себе! Пора бы подумать о старце! Ведь все-таки завеса тайны над ним есть! – вдоволь наужасавшись, взволнованно заметил приехавший в гости к монаху, затуживший было о своем визите посланец Софьи. – И загадка?! Загадка! Что за целитель рай-михайловский и какую тайну он мне откроет, когда будет рассказывать о своих аскетических подвигах?»

К тому, что рассказ будет, Иван Сергеевич был подготовлен заранее Софьей Андреевной. Иногда уважительный тон, с которым оба они теребили седины старца, сменялся в их доме на шутливый хохот. Частенько бывало, что рай-михайловский старец для них обоих становился традиционной игрушечкой, народной забавлялкой, узнать поразвлечься с которой как удобнее подскажет внутренний голос. «Да сбить с него гонор!» – резво бежали ноги Мармеладова искать извозчика накануне поездки.

В гостиной, мерцая, горели свечи в красивых белых светильниках. Гостей понаехало человек двадцать, но Мармеладову казалось, что гостей было не менее сорока. По непрерывному шуршанию и шарканью Мармеладову стало заметно, что прихожанам старца удобнее было вести себя молча. Собравшиеся расположились в большой зале, словно в музее, отчего у многих на лице появились выражения настоящих ценителей искусства. Неудивительно, ведь повсюду на стенах висели огромные картины – репродукции известных художников. Картин Айвазовского было более двадцати, пейзажей Боголюбова – одиннадцать, картин Тропинина – шесть. «Пожалуй, за любованием сей коллекцией можно позабыть и самовар!» – безмолвно восхитился Иван Сергеевич.

Среди висящих полотен выделялась одна картина. Мармеладов прочитал на позолоченной табличке выгравированное название. Картиной оказалась выдающаяся работа русского художника Ивана Крамского «Христос в пустыне». Христос сидел согбенный, в бедной одежде, как смиренный каторжанин, руки и ноги которого связывали оковы. Ничего, хоть сколько-нибудь напоминающего Бога. Ничего, указывающего на Сына Божьего. «А ведь и диавол усомнился, что это Божий Сын!» – осенило Мармеладова.

– Видите, – бесцеремонно обратился к Мармеладову незнакомый человек, сидящий возле камина. – Позади Христа пустыня, голая и безбрежная.
– Впереди, по-видимому, тоже, – добавил женский голос.
Мармеладов стоял перед картиной и подивился этой бестактности. К удивлению своему, он не обиделся на издевку. Не видя никого и не желая ни на кого смотреть, самомнительный Мармеладов, зверохищно озирнувшись, притянул свою полысевшую голову к правому плечу и нелепо осклабился. «Да, интересно. Мы, значит, утопаем в волнах житейского моря, хватаясь за щепы своих разбитых кораблей. А он, стало быть, Ной? – заклокотал Иван Сергеевич, думая о предстоящей встрече со старцем. – Ну ладно, ты Ной! Идет на тебя Стенька Разин! Не реви и не вой! Не ной, а только подхалимствуй.
Пляши! Играй на дудке, а не можешь – пой! Тогда мне станешь свой!» Мармеладову не хватало уверенности, и он взялся за свое старое оружие – поношение.

В углу находилась большая икона Казанской Божией Матери в увесистом окладе из серебра. Лик Богородицы огромен, и нельзя Ивану Сергеевичу не засмотреться хоть и невольно на сие изображение. Чувствовалась намоленность, но Иван Сергеевич духовность, проистекающую от иконы, сразу же придал руке талантливого иконописца. «Однако у него тут много уже талантов!» – взглянув на Крамского, забеспокоился он.

Попыхтев от недовольства, связанного с обстановкой гостиной, Иван Сергеевич присмотрелся к Богородице и немедленно возликовал так, будто неожиданно встретил свою супругу, и даже, не удержавшись, радостно всплеснул руками. «Вот моя Софья Андреевна здесь, как хорошо! – довольно глядел Иван Сергеевич. – А что? Старец молится, поди, часто? Это так хорошо! Вот у него и будет идти беседа с моей суженой. Пусть у Софьи просит за себя».

Иван Сергеевич успокоился и собрался уже отойти. Пытаясь скрыть лицемерие, он набожно перекрестился, поклонился, но, подумав, что заняться в гостиной совершенно нечем, остановился. «Богородица – это моя Софья, а ты, лжестарец, будешь Иисусом. Займешь на иконе место вот этого, едва заметного мальчика, – обрадованно приделал он. – Теперь у него с моей Софьей нормально пойдет беседа! А то ишь, старец нашелся».

Иван Сергеевич ликовал. Потоки счастья исполняли его. Он покраснел слегка. Если посмотреть на него, стоящего перед иконой и крестящегося, простодушным голубям могло показаться, что Мармеладов и есть сам старец, переполненный таинственного богообщения, хотя на самом деле перед иконой стоял нерадивый слуга и тать, отыскавший хозяйскую драгоценность и прибравший ее спешно к себе под рубаху.

Приблизившись к иконе, Иван Сергеевич начал высматривать в блаженном лике Богородицы черты Софьи Андреевны, но когда в каноничной прописи иконы ничего от жирного и мясистого лица Софьи Андреевны не обнаружил, то сразу сник. «Непременно надо отыскать у старца при встрече табличку ИНЦИ», – вздохнул он.

Дверь в столовую была приоткрыта, и все желающие могли видеть, как на белые скатерти разносится угощение и сервируется стол в соответствии с традициями. Мармеладов поискал представителей духовенства. Оказалось, что среди присутствующих никого в длинной одежде не было.
– Старец скоро будет, – сказала сестра Тавифа.

Посланец Софьи устремил внимание на собравшихся гостей. В основном
присутствующие прибыли поодиночке. У всех людей лица светлые и интересующиеся. «А мое лицо?» – подумал Иван Сергеевич и пододвинулся к зеркалу. Лицо его почернело от гнева и явно выражаемой неприязни ко всем, и особенно к происходящему. Мармеладов судорожно потер щеки и запястья.

На территории усадьбы располагался древний, семнадцатого века, с изящными кокошниками храм в честь Петра и Павла, в котором старец Христофор сослужил настоятелю и совершал чин изгнания диавола. Самый дом уступил для проживания и приема гостей отцу Христофору местный помещик Малинин. Малинин выделялся среди всех. На вид он был человек почтенный и мудрый. Стоило кому-то из гостей из любезности заговорить с ним, Малинин тотчас делался приветлив и весьма располагал к себе. Многие подходили к нему и приветствовали хозяина дома, и только Иван Сергеевич не нашел в себе рвения осмелиться подойти к нему.

Смутившись своей нерешительностью, Мармеладов сел на кожаный диванчик, достал платок и начал пыхтеть, демонстрируя свое раздражение. Среди присутствующих его внимание вдруг привлек, так дерзко и не к месту говоривший с ним тот самый господин в черном фраке с сидящим у его ног доберманом. «Собачник! – запечатлел его сраминой Иван Сергеевич и тут же, спохватившись, начал с уважением рассматривать большой намордник, стягивающий пасть пса. – Надежен ли?» 

В ответ господин в черном фраке устремил на Мармеладова пристальный взор. Не поднимаясь, с холодочком и безуспешно выдаваемым за теплоту панибратством он равнодушно протянул руку Мармеладову:

– Циферблатский Вениамин Ильич.

Мармеладов кивнул ему, неожиданно буркнув в ответ:

– Трамбукдардинд!

Хозяин собаки удивленно убрал руку. Циферблатский занимал удобное роскошное кресло возле горящего камина. Неподалеку от сего роскошного кресла стояла стройная дама, одетая в черную вуаль. «Это, вероятно, вдова», – решил Мармеладов. Иван Сергеевич не преминул без приглашения подсесть к камину.
– Радуюсь в приятной компании, – заговорщически заявил он и учтиво поцеловал руку даме в вуали.
– Госпожа Бакалаврская, – представил даму Циферблатский. – А вы? Как
представить вас? Трамбукдардинд?
Лицо Мармеладова было круглым, а теперь стало походить на зад малыша, которого изрядно наказала маменька за непослушание. Жар от Ивана Сергеевича мог бы согреть гостиную быстрее хорошего очага.
Бакалаврская пересела. Циферблатский, утирая слезы и давясь от смеха, повел добермана на улицу.

Смущенный Мармеладов остался в одиночестве возле камина.
Было уютно. Гости разговаривали, и Мармеладов меж тем узнал, что старцу,
оказывается, стукнуло сорок лет и вместе с этим исполнилось восемнадцать лет
монашескому постригу! Он почувствовал одиночество. «Жена в своем репертуаре! Решила меня завлечь. Ладно уж. Ясно, что на день рождения к незнакомцу я бы сам, не терзай она меня, ни за что не отправился, да еще под ночь»! Ивану Сергеевичу показалось, что жена намеренно ввела его в заблуждение. «Заблудшая!» – Мармеладов нашел удовольствие в свой черед позлорадствовать над Софьей Андреевной.

Наконец появился отец Христофор, священник в черной одежде с мальчишеским лицом и внимательными глазами. Батюшка предложил всем пройти к столу. Прозвучали слова молитвы:
– Христе Боже, благослови ястие и питие!
Гости уселись за стол. Старец сразу же взял бокал с вином и поднялся произнести речь. «Стало даже интересно! – воспрянул, растерявшийся было Иван Сергеевич. – Так ты пьешь?!» Мармеладов вопросительно посмотрел на старца. «Вино! Многих молодых и неопытных сгубило ты, вино! О, скольких преждевременных старцев лишило ореола святости ты и навеки погубило ты, вино! Даже самое слово „вина“, всем известное в суде присяжных, не от тебя ли, пагубное зелье?»

Мармеладову очень захотелось, чтобы старец оказался непременно в чем-нибудь виноват. Однако внешность старца не указывала в нем наличие какой-либо порочности. «Но бокал вина, им поднятый?! Он сам себя, таким образом, изобличил. – Мармеладов продолжал мысленно клеветать на священника. – Пьянство! Вот где грех его! – судил старца Мармеладов, но скорбная гримаса посланца Софьи не сумела возвыситься, а удрученно застыла, изображая подобострастие. – И как же ты не виновен, коль нас потчуешь и стоишь с бокалом вина, поднявшись? Высишься, как та сосна! И о чем же ты
скажешь нам? Ах, послушаю, может, и ума наберусь, в самом деле!»

Ивану Сергеевичу показалось между тем, что старец с бокалом вина в руке внимательно следит за его мысленными нападками. Ему припомнились слова Софьи Андреевны: «Он видит тебя насквозь!» «Итак, он сейчас повернется и ответит мне!» – обрадовано взял свой бокал Мармеладов. 


Отец Христофор никак не отреагировал на искания внимания к себе со стороны Ивана Сергеевича. «Ах ты! – взбеленился посланец Софьи. – Да ты! Да ты… Магора! Чудище с девятью жабрами, которые невежды принимают за глаза!» Иван Сергеевич цеплялся за любое. Даже скажи священник сейчас что-либо доброе, Мармеладов, одержимый злобою, и тогда не отступил бы никоим образом, а вцепился бы в него, в душу его впился бы! Иван Сергеевич весь искрутился, изъерзался и тупо уставился смотреть на фарфоровые тарелки, изрядно очаровавшие потенциальных едоков изящно выложенными дымящимися кушаньями, состоящими преимущественно из жареных карасей и отварного картофеля. «А я, признаться, думал, что он мне свинью подложит!» – осмотрев придирчиво стол, закапризничал было Иван Сергеевич, но сразу закашлялся, так что ему пришлось выйти из-за стола в соседнюю комнату.

Из столовой между тем раздался мягкий голос отца Христофора:
– Жил один старец. Он провел пятьдесят лет в великом воздержании, не употребляя вовсе хлеба и употребляя воду в самом умеренном количестве. Старец говорил: «Я умертвил в себе страсть блуда, сребролюбия и тщеславия». Услышав, что старец говорит так, святой Николай в ночном видении пришел к нему и спросил его: «Говорил ли ты то и то?» Старец отвечал: «Говорил». Святой Николай сказал на это: «Вот ты входишь в дом, в который тебя позвали причащать больную, и видишь на постели женщину, а ты монах: можешь ли не подумать, что она женщина?» – «Нет! – отвечал старец. – Но я буду исполнять свои обязанности как пастырь, и надеюсь, мне не придется прикасаться к ней». Опять говорит ему святой Николай: «Положим, ты идешь в одиночестве, видишь камни и обломки глиняных сосудов, а посреди их золото. Можешь ли обойтись без золота, когда оно так близко и ты, скорее всего, никем не будешь презираем, если возьмешь его и потратишь по своему усмотрению?» Старец отвечал: «Узнать хозяина потерянных денег невозможно, если объявить о находке – каждый может сказать, что он действительный хозяин золотых монет, и начнется распря. Поэтому я возьму золото и потрачу на сиротский приют». Снова говорит святой Николай: «Когда придут к тебе люди, и одни из них любят тебя и превозносят как святого, а другие и ненависти своей скрыть не могут, злословят и унижают твое служение, примешь ли их с одинаковым благорасположением?» Старец: «Не хотел бы принимать тех, кто против моего служения, потому что мое служение бескорыстно. Однако я уверен, что скоро начну бороться со своим раздражением, чтобы по силе моей делать добро ненавидящим, равно как и любящим меня». И сказал святой Николай старцу: «Ты самолюбив, как и все грешники. Но внимаешь себе. Не ропщешь, когда служишь больным. Не поносишь людей, не отблагодаривших тебя. Не клевещешь, когда принимаешь желающих, чтобы ты помолился о них. Дела эти святы. И ради святости дел, заповеданных Господом, творимых тобою, я очищаю тебя от самодовольства, присущего многим дерзким служителям!» С этими словами святой приблизился к старцу и толкнул его в пух, после чего старец проснулся. После этого сна старец испытал на себе множество бесчестий, пока не уразумел, что все бесчестия, какие он испытал, как и то, что его толкнул святой Николай в пух, из-за того лишь, что он взял деньги».

Услышав это, Иван Мармеладов понял, что, как он и предполагал, священник несет несусветицу и поганку, и, несмотря на все чаяния Ивана обрести свой крест, его повлекло, как заядлого губилу, норовившего чернить и истошнить, потянуло и забрало к намерению погубить священника самым неожиданным образом. Он захотел осрамить его так, чтобы выглядело деяние Мармеладова для всех не чем иным, как праведностью, обличающей лицемерие! Иван Сергеевич будто бы специально и прибыл в зеленый рай-михайловский дом, чтобы только осмеять прозорливость старца. Но общество?! Его оковы беззаконникам пострашнее каторги. Мармеладов посмотрел на присутствующих и понял, что его ожидало бы серьезное разочарование, так как никто из этих людей никогда не признает, что их святой старец был невменяемым.

Иван Сергеевич задумчиво глядел на всех. К удивлению своему, он подметил на лицах верующих благодушие. Присутствие старца в окружении своих почитателей стало Ивана Сергеевича немало раздражать. На улице тем временем совершенно стемнело. А в зеленом доме с богатым интерьером стало ярче и светлее. И старец как-то просиял весь. Одолевавшие Ивана Сергеевича помыслы неверия вдруг совершенно отступили. Он выпил несколько бокалов, и тепло выпитого вина разлилось благодатным потоком по всему телу.

Старец Христофор сделал два глотка вина, вздохнул и сел на свое место в начале стола. Все молча кушали. Мармеладову старец показался прельщенным и самовлюбленным. «Чем же ты так велик, что, едва достигнув сорокалетия, уже задираешь свой нос?» – посыпался звон стекла в голове Мармеладова.

– Я никому не позволю оскорблять меня! – повысил голос Иван Сергеевич. – Скажите, на что вы намекаете? Какие такие грехи вы в нас видите, что нам, образованным, кстати, людям, говорите наставлениями? Да будет вам известно, что вы очень молодой священник, чтобы нам вообще какие-то наставления делать! Вы понимаете, что вы молоды, очень молоды! Христофор, батюшка, милый мой монашек, опомнитесь вы уже, наконец! Мне жена часто про вас говорила, что вы всех лечите, – продолжал увещевать старца Иван Сергеевич, намереваясь поунять его амбиции. – Так вот! В творениях Игнатия Брянчанинова (надо сказать, я прочитал все тома сочинений святителя Игнатия) сказано, что все старцы находятся в прелести.

– Возможно, я в прелести, – вздохнул отец Христофор.
Батюшка своей уступкой еще более рассердил Ивана Сергеевича. «Какой бред, Боже мой!» – отодвинулся от старца Мармеладов. – Понятно, что вы хотели нас поучить духовной жизни, провести урок православия… Что ж, мне пора. Позвольте откланяться.

Старец сказал:

– Жаль, что я соблазнил вас.

Хозяин собаки предупреждающе произнес:

– Соблазняться есть признак лицемерия.

Бакалаврская недовольно зарделась и взыскательно по слогам произнесла:

– Ли-це-ме-ри-е!

Черные тучи сошлись на челе Мармеладова. Посланец Софьи Андреевны был негодяйски и подло унижен, разбит неприятелем, сломлен и уничтожен, и потому отрадным и чем более злым, тем лучше, показалось Мармеладову теперь бешенство, в которое он впал. Если бы не оковы общества, он бы немедленно сбросил на пол светильники! Избил бы канделябром Циферблатского! Предал бы огню картины Малинина! Он бы… Однако гнев его вышел, как пар из двери бани, как только старец Христофор поднялся со своего места.

– Довольно! Уже поздно. Завтра служба, – произнес отец Христофор и вышел.
Недовольно нахмурившись, преизрядно омраковавший свое и без того черное дотошное лицо, Мармеладов поспешил выйти из столовой в гостиную, и далее из нее – почти бегом – к парадному на улицу, где, как он предполагал, его ждал кучер Диомид.

На пороге Ивана Сергеевича властным жестом остановила сестра Тавифа.
Мармеладов сразу помягчел. 

Тавифа расположила его на ночлег в мансарде. Монахиня много говорила, но вела при разговоре себя сдержано. Наблюдала. Уста ее будто и не шевелились вовсе. Она держалась сухо и, непрестанно вглядываясь в глаза Мармеладова, пятилась от него в угол.

«Сухо», – удовлетворенно потрогал простыню Иван Сергеевич.
В окно ему светила луна. Где-то внизу слышался храп кучера Диомида. – Приходите завтра в церковь, на отчитку, – прошептала еще раз скромная
бабушка, прикрывая снаружи дверь в комнату. Мармеладов немного поразмыслил. «А ведь это неплохая идея, – подумалось ему. – Вот и раскроется мне во всей своей неуместности театр и кликушество, которое бесы
устраивают теперь православному народу вместе с священниками-экзорцистами. Может быть, мне представится случай, и я проведу время не без пользы? Как знать!»

С рассветом Рай-Михайловское показалось Ивану Сергеевичу весьма уютным селом. Без принуждения пели петухи. Свободно мычали коровы.

Иван Сергеевич явился в храм, исполненный гордостных чрезмерных планов разоблачить неправильного старца. Мармеладов ввалился в двери, когда началось богослужение.

В церкви поначалу было немного народу. Едва прошло пятнадцать минут, как внезапно для себя Иван Мармеладов закачался и побрел к выходу из храма, убегая от его пахнущих воском икон. Всё плыло перед его глазами, помышления не выдерживали головокружения и отягчающей
восприятие тошноты.

Обойдя вокруг церкви, Иван Сергеевич вернулся, чтобы исполнить задуманное и увидеть наконец всю провальность существования отчиток и старцев-экзорцистов. Пришлось подождать. Перед отчиткой люди исповедовались и причащались. Мармеладов же пренебрег таинствами, чтобы не лгать Богу о цели своего истинного визита в храм. Ему вспомнилась жена. «Моя добрая женушка. Любительница искать занозы. Маркусик. Теперь она для меня скорее соседка по усадьбе, нежели супруга. Во всем виноват этот старец с мальчишеским лицом. Он всё извратил».

Мысли Ивана Сергеевича беспощадно чихвостили и мракобенили священника, выставляя его то наглым обманщиком, то пьяницей, а то и прелюбодеем. Без устали, в продолжение тридцати минут, Иван Сергеевич штамповал и печатал, печатал и штамповал. Мстил ли Иван Сергеевич отцу Христофору таким образом? Возможно. Наконец хор перестал петь и все стали строиться. Мармеладов вдруг сообразил, что впервые находится внутри церкви без принуждения Софьи Андреевны. «Погоди! Что я вообще тут делаю? – опомнился он. – Я не бес! Не бесноват я! Не бесноватый!»

Между тем посреди его сутолочных размышлений началась отчитка. Все притихли. Старец негромко читал молитвы. Ивану стало смешно. Сначала он стал смеяться про себя, затем вслух, еле слышно, а затем – громко. Люди оборачивались, глядя на него, но Иван Сергеевич не мог совладать с собой. Собрав усилием волю, Мармеладов заставлял себя заткнуться. Иван Сергеевич так и говорил самому себе: «Заткнись! Заткнись! Заткнись же ты наконец!»

Своими словами замраковавшийся Мармеладов привлек внимание старца. Отец Христофор неожиданно вдруг сам подошел к нему. Батюшка самого смиренного вида, ничего из себя не представляющий, показавшийся теперь Ивану Сергеевичу отчего-то гигантского росту. Между прочим, старчик, которого Иван Сергеевич приехал отсюда вывести и отдать в руки полиции или на худой конец на опыты медицине как умалишенного.

Мармеладов замер, будучи весь в поту. Смеха в нем как не бывало. Люди все отшатнулись от Ивана Сергеевича, а эхо по всему храму от его воплей еще не рассеялось… 

Отец Христофор внимательно, каким-то очень знакомым взглядом, исполненным любви, посмотрел на Мармеладова и властно, подобно Христу, заклинающему легион бесов, спросил:

– Как тебе имя?

Мармеладов ответил:

– Меня звали от крещения Иван, по фамилии я Мармеладов!

Как только Иван Сергеевич сказал это, то физически почувствовал, как его покинуло сильное нечто, дававшее Мармеладову грязные помыслы и самообладание. И тут Ивана Сергеевича замотало, затрясло так, будто Мармеладов сделал что-то ужасное, сказав священнику свое имя, данное при крещении. Иван Сергеевич не остановился на этом, а сказал такое, что не поверил бы, даже если это произнес кто-нибудь другой из числа лиц, молящихся в храме. Но это сказал он, Иван Мармеладов.

Мармеладов сказал громко и отчетливо:

– Я диавол!

Недоуменного Мармеладова окатило жалостью к себе: «Но ведь это неправда!» Он вмиг покраснел и изжарился. «Как я могу ставить себя самого в дурацкое положение?! Это невыносимо». Иван Сергеевич безумно вращал глазами стоя перед священником в абсолютной растерянности. «Ах, ну да! – неожиданно вдохновился он. – Я ведь диавол! А ты бойся меня, священник!»

Снова послышались приступы громкого смеха Мармеладова. Он закашлял. Слюни наполнили рот и теперь вперемешку с кашлем вырывались изо рта несметным потоком, производя омерзительное брызгание и удручая окружающих монахов. Мармеладов начал захлебываться. Дыхание сдавило. Глаза вылезли из орбит. Руками Мармеладов держал себя за горло, умоляюще озираясь, будто ища помощи, но этими же руками Мармеладов
давил себе на сонные артерии и душил себя.
– Вы! Вы!!! Вы что же?! Не можете помочь мне?! – с глумливым упреком крикнул он, дико таращась на священника.

Пока мракобеня Мармеладов давился и кашлял, люди, стоящие впереди,
обернулись на него, явно жалея. Диавол меж тем отошел от него. Стало легче, когда отец Христофор трижды осенил его крестным знамением. «Кажется, он нормальный священник… А я, недотепа, ругал его». Виновато озираясь по сторонам, Мармеладов боялся случайно встретиться с каким-нибудь презрительным взглядом. Вид у него был как у побитого пса.
Отчитка закончилась. Отец Христофор, подойдя к Ивану Сергеевичу, положил на него руку и, жалея, погладил по голове, как маленького мальчика. Настало время Мармеладову, жалкому кобене и озадаченному колупале, смиренно послушать старца.

Старец сказал:
– Ты, Иван, человек верующий и никакой не диавол. Иди с миром.

Вскоре после указанных событий Иван Сергеевич Мармеладов совершенно выздоровел и дела его пошли в гору. Вместе с поддержкой старца Мармеладов скоро сделался влиятельнейшим коммивояжером. Со всех сторон слышал Иван Мармеладов похвалы своей конторе, торговле и успешной коммерции, отчего быстро приобрел вид человека большого самолюбия. Наружность Мармеладова неприятно переменилась. У Ивана Сергеевича появилась манера ходить, высоко держа голову. Что-то презрительное в губах придавало ему вид важный и гадостный. «Идол пошел! Гнусина!» – бранили кухарки Ивана Сергеевича, с его появлением сразу же умолкая. Молча пыхтя и терпеливо потея, громадные женщины с большими руками-оглоблями переглядывались между собой. Огромные кухарки с величайшим духовным трезвением наблюдали за бесовской гордостью Ивана Сергеевича, обнаруживавшейся в нескрываемом им дерзком надмении и жалком мельтешении шажочками. Впрочем, гордость кухарки подметили в Мармеладове не ранее того дня, когда к коммивояжеру пришел торговый успех. А до сего дня милые исчадия кухни оставались сияющими и вполне довольными, даже когда услащенный ими и напитанный вполне жрун Мармеладов шутил глядя на них: «Марионетки мои! Как же сладко! Как хорошо и упоительно жить!»

Привыкнув чувствовать себя над простым народом, Иван Сергеевич стал ходатайствовать о производстве своем в тайные советники и о назначении сенатором. Ходатайство осталось безуспешным. Иван Сергеевич в ответ почернел и насупился. Софья Андреевна необыкновенно расфуфырилась в окружении владык и сильных мира. И среди смеха, молвы, скуки и гордостных мужниных вожделений совершенно забыла отца Христофора.

Тем временем отец Христофор, которого Циферблатский непременно при каждой встрече удручал расспросами о судьбе Ивана Сергеевича и пустом обещании Мармеладова поставить церковь, горестно махнул рукой и сказал:
– Бог ему судья.
И вот началось. Мармеладов любил порассуждать и выкобениться в кругу
священнослужителей и, теряя терпение, с неудовольствием подначивал трутней, какими он почитал священников за их медлительные ответы. Как-то в пылу нетерпения вдруг на него нашло затмение. Он понес такое, отчего все отпрянули от него, как от лишенного здравого рассуждения. Многие священники после этого открыто сделались врагами Мармеладова и восстали против него. Среди врагов Мармеладова был и духовник Софьи Андреевны, влиятельный епископ.
– Апостол и пророк сатанин! – указывал он Софье Андреевне на ее мужа.
Она же молчала в ответ, склонив голову в знак почтения перед архиерейским
словом. Ивана Сергеевича стали обвинять в том, что он подрывает уважение к церкви и даже отрицает необходимость принадлежности к Церкви для достижения вечного спасения. Лишенный самообладания неугомонный колупальщик Мармеладов расслабел и был вынужден окончить свою торговую деятельность.

В сумерках декабря 1901 года Мармеладов выехал из Москвы в распутицу в чужой коляске с престарелою женою своею Софьей Андреевной. Около поселка Пенделея экипаж, в котором ехали Мармеладовы, опрокинулся. Софья Андреевна повредила себе ногу, а с Мармеладовым от переживания случилась падучая болезнь. Добравшись до поселка в глухое ночное время, Мармеладов разместился с Софьей Андреевной в холодной простой избе. Доктора в поселке Пенделее не оказалось. Не обращая внимания на испытания, Иван Сергеевич, видя в своем несчастии особый крест, возложенный на него свыше, не роптал, но старался мужественно переносить свое положение.

Софья Андреевна расхворалась. Мармеладов был к ней в последние ее часы особенно приветлив и добр. Тоскуя, что, будучи человеком состоятельным, он оказался запертым в Пенделее из-за болезни своей супруги, Мармеладов, чтобы не попасться разбойникам, вынужден был выдавать себя за бедного и нищего. Он вымазал лицо сажей и ко всем относился с преувеличенной грубостью.
Обнимая кабацкого дворового пса, пьяный Мармеладов вздыхал:
– Я думал, что уезжая из Москвы, оставляю там друзей, каких уже не сыщешь, но вместо этого я нашел здесь тебя, искреннего и доброго друга, какого у меня и прежде не было. Пес отвечал ему взаимностью.

Об отце Христофоре до самой кончины Софьи Андреевны Мармеладов так и не вспомнил. Лишь хлопоты с похоронами дали в его мозг, взбунтовавшийся против Бога, струю острых воспоминаний.

Застряв в Пенделее, померкнув и выхолостившись, постепенно Мармеладов пропил после смерти Софьи Андреевны свое коммивояжерное дело и израсходовал на судебные тяжбы все свое состояние. Мармеладов осунулся, обесцветился, отчаялся и озлобился. Иван Сергеевич принялся постоянно твердить, что надо запретить отчитки. Он протестовал против самих молений об изгнании диавола. Мармеладову непременно хотелось вырвать службы о недужных из церковной действительности. «Оторвать, опошлить, умертвить! Сделать не нужным! Оформить как закононепослушное!» – бунтовал он. Но вскоре успокоился, вспомнив, что на самом деле не один он, Мармеладов, столь праведен. «Есть и другие борцы с темными лабиринтами! Ведь что предписывают? Кликуш заставляют молчать! Если они кричат в церкви, их предписывается бить кнутом! Как это хорошо! – подумал упоенно Иван Сергеевич. – Как хорошо!»

Однажды, сидя в тени сухого дерева, отрастивший огромный живот, с потными от июньской жары подмышками, брюзга Мармеладов в пустомыслии гневался на противные его творческому уму газы, изрыгаемые изнутри своего желудка. По своему новейшему обычаю, выбросив их преизрядно перед собой, Мармеладов утерся рукавом полосатой пижамы, предварительно некультурно освободив свой хлюпающий нос и надев туда ставшее ему без надобности уже толстое пенсне. Затем Мармеладов поочередно потер разбитые, с большими синяками голени и, словно спохватившись, почесал лысеющий затылок и шею. Наконец Иван Сергеевич привередливо проверил пульсацию вен и
удовлетворенно осклабился наполовину беззубым ртом.

Ему показалось, что прозвучал выстрел и неподалеку, в реку под названием Кривая, упала подстреленная охотником дичь. Иван Сергеевич быстро захлопал глазами. Незримо дыханию его кто-то тихо, но настойчиво не давал совершаться. Рот Ивана Сергеевича так и не смог хватануть воздуха и остался открытым до приезда доктора. Приехавший доктор констатировал смерть. Мармеладов скончался.

Поминок не было. О помине Мармеладов не позаботился, и теперь о его могиле ничего неизвестно. В тот же год указатель на поселок, в котором преставился Иван Сергеевич, сорвало налетевшим ветром. На место столба с указателем, седой гневный старик привез на шести лошадях запряженных цугом высокий черный обелиск. Говорят, что теперь из-за страшного камня стоящего на распутии трех дорог и пугающего путников загадочными надписями, того поселка Пенделея, вообще никто найти не сможет…


0



Обсуждение доступно только зарегистрированным участникам